Ильичёв В.Д.

Статьи | Ильичёв В.Д.


Ильичёв Валерий Дмитриевич

Институт проблем экологии и эволюции им. А.Н. Северцова РАН

sevinbirdstrike@gmail.com

Должность: заведующий Лаборатории экологии и управления поведением птиц

Биографические данные. Год рождения – 1937 (Уфа); окончил биологический факультет Московского государственного университета в 1959 г. Аспирантуру по кафедре зоологии позвоночных МГУ окончил на год раньше срока успешной защитой кандидатской диссертации в 1961 г. В 1967 г. по этой же кафедре защитил докторскую диссертацию на тему «Биоакустика птиц». В МГУ прошел все этапы от младшего научного сотрудника до профессора кафедры зоологии позвоночных. В 1970 г. был назначен заместителем декана по научной работе биолого-почвенного факультета МГУ. В эти же годы заведовал межкафедральными лабораториями – сначала бионики, а затем – орнитологической. После перехода на основную работу в Институт эволюционной морфологии и экологии АН СССР им. А.Н. Северцова (ныне Институт проблем экологии и эволюции РАН) возглавил Лабораторию ориентации и навигации птиц (в настоящее время Лаборатория экологии и управления поведением птиц). Работая в РАН на основной работе в качестве заведующего Лаборатории, одновременно как профессор–совместитель преподавал в МГУ, МПГУ, РУДН. В 1975-1985 гг. возглавлял Миграционную программу под эгидой Государственного Комитета по науке и технике при Совете Министров СССР. В 1975-1980 гг. руководил ВНТК «Птица» Министерства гражданской авиации и Президиума АН СССР.

Ученая степень: доктор биологических наук, профессор.

Стаж педагогической работы - с 1959 г. Занимаясь педагогической работой, подготовил 52 кандидата и 10 докторов наук, в том числе зарубежных.

Научные направления: биоакустика, управление поведением птиц, защита от биоповреждений, воздействие человека на птиц.

Количество опубликованных работ: - 500 научных и эколого-просветительских статей, в т.ч. 20 монографии.

Награды и звания: В 1983-2003 г.г. избирался Президентом Всесоюзного орнитологического (позднее Мензбировского) общества. С 1975 г. по настоящее время – председатель Научного совета АН СССР (РАН) по биоповреждениям. В 1968-1983 гг. – председатель Орнитологического комитета СССР. В 1978-1982 гг. – Генеральный секретарь XVIII Международного орнитологического конгресса (Москва, 1982 г.). 1978-1984 гг. – член Президиума и Генеральный секретарь Международного орнитологического комитета. В 1995 г. был избран в действительные члены Российской экологической академии, в 1997 г. – Международной («Легасовской») академии наук и экологической безопасности, Почётный член Американского орнитологического союза и Германского орнитологического общества. Является членом Международного и Российского Союзов журналистов.

 

Статьи:


 

 

 

 

 


Сергей Васильевич Кириков – орнитолог и эколог в Башкортостане

Ильичёв В.Д.

Заведующий лабораторией экологии и управления поведением птиц,

Российская Академия наук, ИПЭЭ им. А.Н. Северцова,

проф., д.б.н., академик РЭА, МАНЭБ;

г. Москва, 117071, Ленинский пр., 33. Тел. (495) 954-55-34

Башкирский орнитологический вестник. Вып. № 4. Уфа, РИО БашГУ, 2007. С. 1-5.

В середине XX века среди российских зоологов усилился интерес к изучению региональных фаун. Южный Урал и Башкирия не составили исключения. При этом тенденция была такая, чтобы на основе региональных исследований решать общие проблемы биогеографии и экологии. Сергей Васильевич Кириков именно в это время выделился среди коллег как исследователь Южноуральского региона.

Он родился в 1899 г. в с. Алексине Дорогобужского уезда, расположенном в Смоленской губернии. В шутку он любил повторять, что является уроженцем самого центра России. Детские годы, проведённые в деревне, крестьянский труд, которым всё это время занимались его родители, наложил глубокий отпечаток и на выбор профессии, и на всю дальнейшую жизнь.

Во всяком случае, прослужив год в Красной Армии (1919-1920 гг.), и проработав два года учителем, он был зачислен в 1922 г. на лесной факультет Горецкого сельскохозяйственного института. Окончив в 1926 г. этот институт (к этому времени он уже назывался Белорусской сельскохозяйственной академией), он уехал работать в Башкирский заповедник.

Этот выбор и дальнейшая работа на Южном Урале сыграли огромную роль в научной судьбе Сергея Васильевича.

Прежде всего, именно здесь сложились его биографические и экологические интересы, основанные на глубоком изучении сложных растительных группировок, населённых разнообразной фауной. Во многом этому способствовала уникальная вузовская подготовка.

В сельскохозяйственной академии он слушал лекции Г.Н. Высоцкого, который развивал идеи В.В. Докучаева и был его учеником; А.В. Федюшин руководил зоологической подготовкой Сергея. Уже в студенческие годы проявился интерес Сергея Васильевича к орнитологии и птицам, любовь к которым он сохранил на всю жизнь.

В студенческие годы Сергей подготовил и позднее опубликовал статью о гибели птиц во время весенней снежной бури. Его дипломная работа была посвящена птицам Дорогобужского уезда Смоленской области; кроме того он изучал и фауну птиц Мозерского Полесья, в то время недостаточно изученного местными орнитологами.

Хотя внимание молодого Сергея как студента в первую очередь было обращено на птиц, однако уже тогда он стремился изучать их жизнь в сложном комплексе, составляющем среду обитания в целом.

В молодости Сергей Васильевич часто меняет учреждения и районы исследований, но свой главный регион выбирает не сразу. В двадцатых годах ненадолго приезжает в Канское опытное хозяйство (Южный Урал), затем возвращается в Березинский заповедник, где заведует биологической станцией, переезжает в Аскания-Нова, работает в Полесской мелиоративной экспедиции, а затем поступает в аспирантуру Московского пушно-мехового института. Около двух лет занимается педагогической работой.

Такая смена мест работы имела для молодого Сергея Васильевича прежде всего познавательное значение, так как позволяла в короткий срок познакомиться с животным и растительным миром нескольких географически удалённых регионов.

В конце концов, он возвращается на Южный Урал, где в Башкирском государственном заповеднике разворачивает прославившие его многолетние исследования. Здесь в 1937 и 1939-1945 гг. С.В. Кириков руководит научной частью Башкирского заповедника, а в 1945-1947 гг. становится докторантом Института эволюционной морфологии животных им. А.Н. Северцова АН СССР.

Его докторская диссертация написана на основе огромного оригинального фактического материала, собственноручно собранного в Башкирии и на Южном Урале за долгие годы исследований в этом регионе. Защищённая в декабре 1947 г. под названием «Птицы и млекопитающие в условиях ландшафтов южной оконечности Урала» эта диссертация позднее будет опубликована в виде монографии и принесёт её автору заслуженную известность.

Эта монография во многом отличалась от других фаунистических изданий прежде всего своей эколого-географической направленностью. Хотя в ней уделено внимание большинству обитающих в регионе видов птиц и млекопитающих, однако, некоторые виды выделены как представляющие наибольший экологический интерес.

Среди птиц он особенно тщательно изучал экологию и поведение глухаря и тетерева. Внимательно исследовал черты их морфологии, в какой-то степени объясняющие их поведение в условиях Южного Урала. Собрал и тщательно обработал обширную коллекцию черепов южноуральских глухарей. На Южном Урале численность этого вида в те годы была достаточно высокой и массовые сборы никак не могли её подорвать. В то же время в таком количестве и в относительно ограниченном по территории месте этот вид ещё нигде не добывался. Поэтому обработка обширного материала имела для науки, несомненно, общеэкологическое и даже общебиологическое значение.

С.В. Кирикова чрезвычайно интересовали трофические связи клестов, кедровок, глухарей с растениями. Этим вопросам он уделил особое внимание, открыв новые связи экологии и распространения этих видов. Тщательно изучая экологию таких видов, как глухарь, тетерев, оляпка, галка, слепушенка, лось, летяга, сеноставка, и устанавливая на этой основе закономерность их географического распространения, Сергей Васильевич разработал комплексную методологию, имеющую большое значение для развития биогеографии в целом.

Конечно, для этого потребовался его огромный опыт и навыки работы в условиях многолетних стационаров. Требовалось особое умение проводить полевые исследования в непростых для жизни климатических условиях. И, наконец, особую любовь к своей профессии. Но Сергей Васильевич обладал этим в избытке.

Конечно, особое значение имело и влияние «школы». В её основе лежали фундаментальные знания по лесоведению и лесоводству, географии, почвоведению и зоологии, полученные в сельскохозяйственной академии. Затем уже в аспирантуре Московского пушно-мехового института Сергей Васильевич постоянно общался с А.Н. Формозовым, посещая его лекции на биофаке МГУ, консультировался по важнейшим аспектам докторской диссертации. В значительной степени С.В. Кириков оказался одним из ближайших учеников и последователей А.Н. Формозова. И поэтому не случаен был приход Сергея Васильевича на постоянную работу в Институт географии АН СССР в 1948 г. именно в отдел биогеографии, которым руководил А.Н. Формозов.

1948-1957 гг. в значительной степени были для С.В. Кирикова своеобразным подведением промежуточных итогов. Он участвовал в коллективных монографиях, в томах «Урал и Приуралье», «Природные условия и естественные ресурсы СССР». В то же время под его руководством ведутся исследования по теме «Тетеревиные птицы и среда их обитания», полевая работа по трассе полезащитной полосы «Гора Вишневая - Каспийское море».

Но с 1957 г. интересы Сергея Васильевича переходят в другую сферу. Для него становится главным изучение прошлого распространения птиц и млекопитающих, в основном охотничье-промысловых видов, и на этой основе реконструкция их ареалов в X-XIX вв.

Занимаясь этой работой, Сергей Васильевич разработал совершенно новую методологию, во многих отношениях уникальную, открывшую новые горизонты для последующих поколений. Основными источниками этой работы были летописи, средневековые рукописи, архивы древних документов, из которых по крупицам извлекались сведения о встречах животных, их численности, образе жизни, местах и условиях обитания. Эти материалы до С.В. Кирикова в полном объёме никем не обрабатывались и не обобщались.

В задачу Сергея Васильевича входило выяснение взаимосвязи географического распространения животных с хозяйственной деятельностью человека и изменением природной обстановки на огромной пространстве – от степей до лесотундры.

Уже в 1959 г. вышла первая книга «Степная зона и лесостепь». А в 1960 г. была опубликована вторая «Лесная зона и лесотундра», завершившая двухтомную монографию «Исторические изменения животного мира в природных зонах СССР». Вслед за ними в 1966 г. увидело свет капитальное исследование «Промысловые животные, природная среда и человек».

«Трудно переоценить значение огромного вклада в историческую географию, зоогеографию и экологию, которые дали эти труды Сергея Васильевича» – сказал А.Н. Формозов. Между тем эти исследования заставили по-новому взглянуть и на историческое прошлое Древней Руси.

По причине болезни глаз, оставив работу в архивах, Сергей Васильевич Кириков вернулся к экспедиционной работе, одновременно обративших к проблемам географической и экологической изоляции, географической изменчивости и диморфизму, устойчивости признаков организмов.

Одновременно он написал и опубликовал ещё две монографии «Человек и природа в Восточно-европейской лесостепи в Х-начале XIX веков» (1979) и «Человек и природа степной зоны в конце Х-начале XIX веков» (европейская часть СССР) (1983). Эти работы завершили цикл историко-биогеографических исследований С.В. Кирикова, которые он вёл в 1950-1960 гг.

Последние работы Сергея Васильевича продолжили изучение тетеревиных птиц, которым он отдал значительную часть своей жизни. Вторая её часть, тесно связанная с тетеревиными птицами, касалась Башкирии и Южного Урала.

В конце жизни он задумал и написал автобиографическую художественную книгу «По Южному Уралу и Башкирии». А когда писал, всегда вспоминал удивительную природу Башкирии, птиц и зверей, которых он наблюдал в Башкирском заповеднике, башкир, рядом с которыми работал.

Скончался С.В. Кириков 28 августа 1984 г., почти достигнув своего 85-летия.


 

 

 

 

 


Константин Степанович Никифорук – мой первый учитель

Ильичёв В.Д.

Заведующий лабораторией экологии и управления поведением птиц,

Российская Академия наук, ИПЭЭ им. А.Н. Северцова,

проф., д.б.н., академик РЭА, МАНЭБ;

г. Москва, 117071, Ленинский пр., 33. Тел. (495) 954-55-34

(Рукопись оформил школьник 7-го класса ср. школы № 114 г. Уфы Д.И. Люкевич)

Башкирский орнитологический вестник. Вып. № 3. Уфа, РИО БашГУ, 2006. С. 1-8.

Константин Степанович Никифорук сыграл в моей жизни и выборе зоолого-экологической профессии выдающуюся роль. И я никогда об этом не забываю.

Мой отец лесовод, заведующий кафедрой лесоводства и декан лесного факультета Башкирского сельскохозяйственного института, всегда поощрял мои ранние увлечения биологией, которые я стал проявлять, начиная с первых лет. Уже в те годы отец вывозил меня на Непейцевскую лесную дачу, где он проводил эксперименты с интродукцией лесных пород в условиях Башкирии. Сейчас Непейцево стало районом города Уфы, потеряв при этом всю свою уникальность и привлекательность. В предвоенные и военные годы это был малопосещаемый людьми участок леса с отдельными парковыми вкраплениями.

Когда я немного подрос, отец решил познакомить меня с сотрудниками кафедры зоологии лесного факультета, которую возглавлял Константин Степанович Никифорук. Не помню, в каком тогда звании он пребывал. Кажется, он был заведующий кафедрой и доцентом. Хотя это последнее никак не соответствовало его энциклопедическим знаниям в области зоологии и дарвинизма, которые он накопил за десятилетия преподавательской работы.

Обладая пытливым и любознательным умом, он живо интересовался всеми последними достижениями науки, близко общался с учёными Зоологического института Академии наук, работающими в области энтомологии.

Именно в этой узкой области он напряжённо работал и сам, изучая, прежде всего, диких пчёл Башкирии; не только тех, которые обитают в дуплах деревьев и закладывают там свои соты, но также и десятки других видов, которые устраивают свои гнёзда в подземных норках и живут там немногочисленными группами.

Константина Степановича всегда интересовала экология этих видов пчел в связи их контактами с дикорастущими цветами-медоносами. Занимаясь этой тематикой, он в совершенстве освоил ботаническую компоненту и выполнял свои исследования не только как энтомолог, но одновременно и как ботаник.

Постоянно путешествуя по различным регионам Башкортостана, Константин Степанович собрал обширный эколого-зоологический материал и начал обобщать его с прицелом на подготовку докторской диссертации. Именно так ему посоветовали ведущие энтомологи Зоологического института, которым он показал собранный материал, и рассказал о сделанных им обобщениях экологического характера.

Насколько мне известно мнение «зиновцев», Константин Степанович работал на уровне доктора наук, и его беда заключалась лишь в том, что он промешкал с написанием докторской диссертации.

Заметки и тексты, которые он оставил, работая по «пчелино-ботанической» тематике, составили, кроме нескольких статей, небольшую книгу, которую уже тогда можно было развернуть в докторскую диссертацию, дописав и расширив отдельные главы. Но он этого не сделал, прежде всего из-за сверхтребовательности к самому себе.

Когда я подрос и стал постоянным посетителем его кафедры, а также домашним визитером, мы неоднократно разговаривали с ним на тему ответственности ученого. Как и другие представители его поколения, Константин Степанович относился к этому очень серьезно. В результате остались неопубликованными обширные материалы, собранные им во время экспедиций по Башкортостану.

Конечно, сверхтребовательность ученого вызывала у меня, тогда школьника, огромное уважение, но когда я повзрослел и пережил кончину Константина Степановича, я понял, что у такой сверхтребовательности имеется и другая сторона. Как бы ни был требователен ученый к себе и своей работе, он никогда не должен забывать о том, что он оставит свои достижения будущим поколениям. Особенно в той узкой области, в которой часто работают уникальные специалисты - экологические энтомологи.

Продолжая разговор о Константине Степановиче, я вспоминаю свое первое появление на его кафедре, расположенной в старом здании Башсельхозинститута, на углу улиц Карла Маркса и Пушкина. Здесь я вскоре стал своим человеком и постоянно просматривал коллекционный материал по птицам. Хотя я тогда был школьником младших классов и учился в школе № 11 вместе с Б.М. Миркиным, мне доверяли просмотр новых сборов и помощь в работе с коллекциями.

В это время на кафедре состоял в штате и интенсивно работал в качестве сборщика коллектора Михаил Яковлевич Волков. До этого он провел трудную жизнь как сборщик зоологических коллекций на Дальнем Востоке и в Манчжурии. Коллекционное дело он изучил в совершенстве и был ценнейшим сотрудником кафедры и созданного при ней Зоологического музея.

Вокруг Михаила Яковлевича Волкова группировались охотники и любители природы, которые поставляли разнообразный таксидермический материал. Кстати, и сам он был не только первоклассным таксидермистом, но еще и специалистом по добыванию полевого материала, хорошим полевым охотником и коллекционером. Среди учеников Михаила Яковлевича заметной фигурой был Владимир Ершов, выросший в известного специалиста. К ученикам Михаила Яковлевича отношу себя и я.

Мне особенно дороги воспоминания о подвальной квартирке Михаила Яковлевича, где они вместе ютились с женой Верой, приехав в Башкортостан с Дальнего Востока. В этом подвальчике, расположенном сбоку от входа в нынешний Башкирский театр оперы и балета, официально находилась мастерская по изготовлению кукол, используемых в работе расположенного этажом выше Кукольного театра.

Немногочисленная семья Волковых в изготовлении тряпичных «артистов» преуспела настолько, что их изделия стали демонстрироваться не только в Башкортостане, но и в других регионах. Даже в Москве и в других столичных городах. Волковские изделия отличались, если так можно выразиться, натуральностью, так как внешне они напоминали реальных животных - волка, медведя, лисицу, барсука, разных птиц. Покрывал свои изделия Михаил Яковлевич настоящими шкурами. Все это очень нравилось маленьким и взрослым посетителям Кукольного театра.

Таким образом, посещая кафедру и постоянно общаясь с К.С. Никифоруком, я одновременно осваивал таксидермические навыки у Михаила Яковлевича Волкова, квартира которого располагалась тут же рядом по улице Пушкина против углового дома, в котором когда-то в молодости пел Ф.И. Шаляпин.

Как и других учеников, Михаил Яковлевич брал меня с собой на полевые экскурсии. В это время я уже был школьником старших классов, и дома мне разрешалось иметь собственное ружье. Припоминаю, что это была одноствольная «Ижевка», подаренная мне родителями еще в ранние школьные годы. Но так как я относился к ней очень бережно, она сохранилась в хорошем состоянии, вплоть до моих студенческих лет, когда я подарил ее своему лаборанту, ездившему со мной в экспедиции.

Постоянным спутником Михаила Яковлевича была зверовая лайка Ягай, купленная им в щенячьем возрасте у охотника коми. Зверь был серьезный, суровый и в обращении с людьми шуток не признавал. Слушал он только одного Михаила Яковлевича и еще Веру, которая его кормила. Все мы - молодые - для Ягая как бы не существовали. Притравлен он был, в основном, по птице и мелкому зверю, хотя Михаил Яковлевич считал, что и при встрече с медведем его пёс не спасует. Во всяком случае, я лично неоднократно видел, с каким интересом Ягай реагирует на медвежьи следы и царапины, оставленные башкирскими медведями.

С Михаилом Яковлевичем и Ягаем мы выезжали в основном в восточную часть Башкирии по направлению железной дороги. Это объяснялось прежде всего тем, что туда легко было добраться однодневкой, в худшем случае переночевав в окрестностях станции Улу-Теляк или соседних с ней.

Ночевали мы на местных станциях, устроившись где-нибудь на станционной скамейке, и уложив Ягая под неё. Просыпались часа в три и сразу же отправлялись бродить по окрестным лесам. В те годы там было много тетеревов, а по болотинам держались утки и кулики. Естественно, что все эти поездки сопровождались так называемой научной охотой, то есть добыванием различных птиц и зверьков для музея. У Михаила Яковлевича на эти отстрелы всегда имелось специальное разрешение, и он им хорошо пользовался.

Кроме самого Михаила Яковлевича моим спутником в таких поездках был Володя Ершов, который так же был его учеником. Сам Михаил Яковлевич давал понять, что в области таксидермии и научного коллектирования считает Володю своим ближайшим приемником. Действительно, сделанные Володей работы тогда уже производили очень хорошее впечатление, демонстрируя его таксидермическое мастерство.

Мне припоминалась одна из наших поездок с Володей, описанная мною в научно-художественном очерке «На Дёмских разливах». В этом очерке описывался весенний прилет и вообще весеннее скопление пролетных птиц в пойме Дёмы неподалеку от города Уфы. Тогда здесь встречались на пролете многие тысячи уток и куликов, в том числе и редких. Май в этот время года на Дёме буквально потрясал обилием птиц и какой-то общей экологической благодатью. Сияло солнце, распускались почки, воздух буквально звенел от пения птиц, как уже прилетевших, так и прилетающих. Казалось, что именно здесь птицы собрались на какое-то особое празднество и приглашают людей разделить радости с ними. В моей душе это ощущение всеобщего птичьего праздника сохранилось на долгие годы.

Однако мои зоологические экскурсии по югу Башкортостана запомнились, прежде всего, участием в экспедициях Константина Степановича Никифорука. Это было в начале 50-х годов, и в них кроме Константина Степановича участвовала его ближайшая помощница лаборантка Мирра Дмитриевна и я в качестве лаборанта на все руки, в функции которого входил широкий круг обязанностей.

Нашим единственным транспортным средством был мерин Партизан, который перевозил с места на место наш нехитрый скарб и нас самих. Ночевать мы останавливались в пустующих школах - если повезет, а если нет - то в неиспользуемых скотниках и птицефермах. На бетонный пол стелили охапки полыни, раскладывали небольшой помост или старый стол. Это многострадальное сооружение одновременно служило для Константина Степановича письменным столом, а для Мирры Дмитриевны - местом приготовления нехитрой еды.

В мои задачи, помимо забот о Партизане, входил отстрел грачей, которыми мы в это время питались (Мирра Дмитриевна варила из них вкусную лапшу). Другим источником нашего пропитания были рыбки гольяны, в изобилии водившиеся в горных речках. К этому времени я уже знал нехитрые приемы их отлавливания с помощью кошёлки, открытой по течению. Ко дну такой кошёлки привязывался кусочек хлеба, течением уносило крошки из сетки, и гольяны, привлеченные выносимыми крошками, заплывали в кошёлку, и мне оставалось лишь в нужный момент вздернуть кошель вверх вместе с неосторожно заплывшими туда рыбками.

Пойманных гольянов не нужно было чистить, а просто высыпать их кишащую массу на подогретую залитую подсолнечным маслом сковороду.

Жареные гольяны и лапша из грачей служили нам главной пищей в течение 2-х месяцев, но, кроме того, мы регулярно навещали расположенные тут же в пойме деревни, с жителями которых сразу же устанавливали самые дружеские отношения.

Нас приглашали в юрты, поили молоком и кумысом, угощали мёдом, много расспрашивали о московской и уфимской жизни. Константин Степанович, который немного разбирался в медицине, лечил больных, а я, как сын и племянник врачей, что называется был у него на «подхвате».

Местные жители высоко оценили нашу помощь, так как в те далекие годы они не могли мечтать не только о врачебной, но даже о фельдшерской помощи. Нередко врач действовал в одном лице с ветеринаром, да и тот был один на несколько деревень. При полном отсутствии дорог, и типичной для тех краев весенней распутице, добраться до лечебного пункта можно было только на лошади, затратив на это день, иногда не один.

Среди моих задач в этих экспедициях была одна, доставлявшая мне особое удовольствие - Константин Степанович сразу же определил меня в свои лаборанты и помощники. Я должен был сопровождать его на дальних экскурсиях по окрестным холмам и помогать в раскапывании пчелиных норок и вообще наблюдениях за пчелами, посещающими растения-медоносы.

Нельзя сказать, что это занятие было совсем безобидным. На всю жизнь я запомнил следующий случай. На одном из экскурсий Константин Степанович ушел один и долго отсутствовал, вызвав особое беспокойство Мирры Дмитриевны. Когда вернулся, был взволнован и даже испуган. Когда он, в конце концов, успокоился и поел, он рассказал нам историю, которая с ним приключилась.

В этот раз он обследовал мелкий березняк на склоне ближайшей горы. Вскоре заметил пчёл, залетающих в основание березового кустарника, несколько веток которого росли повыше других и одна из них выглядела довольно массивной. Хотя это и было необычным для березовой поросли, тем не менее Константин Степанович не придал этому значения. Наверное потому, что сразу же устремился к пчелиному летку, в который влетали пчелы.

Наблюдая за летком, Константин Степанович сначала не обратил внимания на утолщенную ветку у глаза, а когда спохватился и посмотрел, то обнаружил, что рядом с его головой на березовой ветке медленно качается голова гадюки.

В это время года яд гадюки особенно опасен для человека. Кроме того, на таком расстоянии от головы гадюка наверняка бы не промахнулась и, следовательно, Константин Степанович рисковал получить смертельный укус. Однако, занимаясь пчелами, он осознал грозившую ему смертельную опасность далеко не сразу. На его счастье в момент этот он как бы оцепенел, а затем по наитию свыше стал очень медленно отодвигаться от опасной ветки. Но гадюка и сама не стала проявлять признаков агрессии, а спокойно висела.

В конце концов, все кончилось наилучшим образом, и участники событий остались при своих интересах. Припоминая эту историю уже повзрослев, и начав писательствовать, я отразил это событие в научно- экологическом очерке, который назвал «Змея пожалела». Более точного названия я просто не мог подобрать.

Тогда же, обсуждая поведение змеи, не ужалившей Константина Степановича, мы могли благодарить только Господа Бога и змею, сохранивших жизнь дорогому нам человеку. Конечно, после такого события Мирра Дмитриевна сделала соответствующие выводы. Константину Степановичу было категорически запрещено бродить по горам без сопровождения вооруженного ружьем помощника, в данном случае меня. И хотя всю оставшуюся часть экспедиции я исправно нёс эту службу, к счастью мне так и не пришлось воспользоваться ружьём для охраны Константина Степановича от змеи.

А наше доброе отношение с местными башкирами уже перед самым возвращением в Уфу помогли мне избавиться от серьезной беды. По причине, непонятной мне до сих пор, в конце 2-х месячной экспедиции я неожиданно ослаб насколько, что не мог не только выполнять свои прямые обязанности, но и вообще то и дело впадал в какое-то особое оцепенение, затрудняющее движение конечностей.

Константин Степанович, прослывший о чудесных способностях местных знахарки, уложил меня на телегу и повёз в деревню, где жила эта целительница. Через два часа тряской дороги мы добрались до юрты целительницы, расположенной на дальней окраины посёлка. Нам навстречу вышла старенькая апа с мягкими добрыми руками и ласковой речью. Подошла ко мне, погладила по голове, подняла веки и внимательно осмотрела белки глаз. А затем объяснила Константину Степановичу, что заберет меня на какое-то время к себе, и будет лечить травами. Два дюжих молодца тут же сняли меня с телеги и отнесли к ней в юрту, положив на мягкую кошму с подушками. Апа же, что-то ласково приговаривая, заставила выпить большую кружку травяного отвара, после чего я забылся и очнулся только на следующий день, но уже в совершенно другом состоянии, гораздо более бодрым. Однако лечение продолжалось. Теперь апа заставила выпить деревянную миску кумыса, после чего я опять заснул, впав в какое-то забытье. Зато когда оно кончилось, я почувствовал себя здоровым человеком.

Меня опять водрузили на телегу и отправили в лагерь экспедиции. А я настолько проникся к пожилой башкирке, что перед возращением в Уфу настоял на том, чтобы мы с Константином Степановичем ее навестили и поблагодарили. Вернувшись в Уфу, Константин Степанович рассказал о башкирке-целительнице своим местным студентам, попросив поблагодарить её от нас обоих, передав ей небольшой подарок. Спустя год Константин Степанович рассказал мне, что студенты просьбу выполнили, и что апа по-прежнему жива, и продолжает успешно лечить всех тех, кто к ней обращается. Благодарность к ней я сохранил на всю жизнь.


 

 

 

 

 


К методике определения птиц после их попадания под винт двигателя летательного аппарата

Валуев В.А.*, Ильичёв В.Д.**

*Заведующий учебно-научным музеем БашГУ;

г. Уфа, 450074, ул. З. Валиди, 32. Тел./факс (347) 273-67-90.

ValuyevVA@mail.ru

**Зав. лаборатории экологии и управления поведением птиц ИПЭЭ им. А.Н. Северцова РАН;

г. Москва, 117071, Ленинский пр., 33.

sevinbirdstrike@gmail.com

Башкирский орнитологический вестник. Уфа, РИО БашГУ, 2009. Вып. 6. С. 11-12.

В фезеринговой коллекции учебно-научного музея БашГУ копирование перьев на миллиметровую бумагу до 2009 г. производилось путём установления начала очина пера на пересечение осей «X» и «Y», а вершины его стержня – на ось «Y». Затем, путём нанесения булавкой проколов по контурам опахал и границам стержня, создавался контур пера, который впоследствии обводился остро отточенным карандашом. По данной копии, дважды производились промеры пера: один раз считали расстояние от оси «Y» до краёв опахал и ближнего края стержня через каждый сантиметр по оси «Y», начиная от пересечения осей «X» и «Y», т.е. от «0»; другой раз – так же, но уже от вершины пера. Данная методика позволяет определять найденные целые перья, однако она не применима в случаях, когда стоит задача идентифицировать поломанные.

При столкновении летательного аппарата с птицей, последняя может попасть под винт двигателя. В таком случае определение вида по полной макроструктуре пера не всегда представляется возможным, т.к. практически не остаётся целых маховых перьев. Поэтому основные диагностические критерии, такие как максимальная кривизна пера, длина стержня, окружность наружного опахала и прочие выпадают из сферы определительного процесса.

Чтобы решить эту задачу, предлагается ввести ещё одно измерение пера. Оно заключается в измерении перпендикуляров, проведённых от стержня до края каждого опахала. Проводить перпендикуляры, для крупных и средних птиц, рекомендуется через каждый сантиметр, а для мелких – через 3 мм. В данном случае существует возможность, для некоторых семейств, правильно определить вид, т.к. форма вершины пера у некоторых видов довольно специфична.


 

 

 

 

 


Моё птицеловное детство

Ильичёв В.Д.

Заведующий лабораторией экологии и управления поведением птиц ИПЭЭ им. А.Н. Северцова РАН, проф., д.б.н., академик РЭА, МАНЭБ;

E-mail: sevinbirdstrike@gmail.com

Башкирский орнитологический вестник. Уфа, РИЦ БашГУ, 2010. Вып. 8. С. 26-28.

Я родился в 1937 году в Уфе. Башкортостан – моя малая Родина, и я об этом никогда не забываю. Именно здесь я впервые приобщился к птицам и прошёл свои первые орнитологические университеты. Башкортостан дал мне путёвку в жизнь. Спасибо ему!

Моё знакомство с птицами началось в день начала войны, когда мне подарили щегла в клетке. Мы жили в пригородном посёлке Непейцево под Уфой, где лесоводом работал отец. А затем мы переехали в Уфу, где и прошло моё детство.

Наш деревянный домик стоял на улице Тукаева, на высоком обрыве к Белой, откуда открывались необъятные лесные дали и ширь полноводной реки. По соседству с нами располагался парк Матросова, весь заросший старыми берёзами, и стадион «Динамо», тоже в берёзах и клёнах.

Зато обрыв к Белой, называемый Архиерейкой, весь был в мелких домиках, огородах и бурьянах, привлекающих множество птиц. Сколько я себя помню, моя тогдашняя жизнь вся проходила в окружении мелких птиц, в основном различных вьюрковых, но не только – щеглов, чечёток, чижей, овсянок, коноплянок, зеленушек, скворцов и, конечно, многочисленных синиц и воробьёв. Но голуби были только на голубятнях.

Получалось так, что я жил как бы в птичьем заповеднике, среди сельского ландшафта с огородно-садовым вкраплением.

В те годы архиерейские мальчишки с раннего возраста играли не в космонавтов, а в птицеловов. У всех были маленькие клетки и западни, которые назывались «цып-цы». В эти западни легко ловились большие синицы, называемые большаками, а осенью молодые щеглы, серяки, у которых не обозначилось ещё красное «лицо».

А когда начинался массовый пролёт чечёток, в западни попадались и они, если западни устанавливались в зарослях огородных сорняков.

Однако ребята постарше общались со своими птицеловными сверстниками на так называемом Птичьем рынке, который находился совсем близко на пересечении улиц Карла Маркса и Пушкина. Там в воскресные дни на прилегающих стенках и заборах вывешивались клетки с пойманными птицами, прежде всего на продажу, но также и ради общения с другими любителями птиц.

А их было не мало. Около клеток собиралась толпа в сотни людей, среди которых были и взрослые, и подростки, и молодёжь, и родители с детьми. Словом, собирался своеобразный клуб по интересам, включавший все возрасты, от малых до старых. Причём первые явно доминировали.

Только когда я подрос и получил профессиональное образование в МГУ, я осознал, какую огромную роль в моём становлении орнитолога сыграли эти птицерыночные сборища и ранне-детское общение с другими любителями птиц. У меня даже возникла мысль о том, что без птицеловства стать высококлассным специалистом-орнитологом очень трудно. И ссылаться при этом на географические трудности, из-за удалённости местожительства, не следует. Я часто высказывал эти мысли моим коллегам, встречая поддержку с их стороны.

Когда переехал на учёбу в Москву, я, учась в МГУ, стал завсегдатаем уже московского Птичьего рынка. Впечатление было таким, как будто я как бы даже и не переместился из одного города в другой, и теперь нахожусь недалеко от неё, а на самом деле на тысячу вёрст от моей родной Уфы. Во всяком случае, общая птицеловная аура, характер общения, интересы новых знакомых оказались такими же, будто я и не уезжал. Хотя, конечно, масштабы коллективного общения несоизмеримо возросли. А в остальном всё было похожим.

Как-то я затеял разговор со своим учителем профессором Георгием Петровичем Дементьевым, в бытность свою его аспирантом. Профессор к этому времени воспитал десятки орнитологов – докторов наук, и в этом деле понимал толк лучше, чем кто-либо другой. И старый профессор подтвердил мне, что любовь к птицам – это состояние души, а птицелов – это образ жизни, и что без этого воспитать профессионального орнитолога почти невозможно.

Но вернёмся к Уфе и моему детству.

На каком-то этапе я сменил технологию отлова птиц. Вместо западен типа «цып-цы» стал использовать «поки». Они представляли собой кусок рыболовной сети, оба крыла которой расставлены двумя полуметровыми распорками – прутьями. Сложность заключалась в том, что эти сетки вязались ручным способом, мучительно долго, а выходили из строя довольно быстро. Нижние концы палок привязывались к колышкам, втыкаемым в землю. Каждый колышек давал возможность перемещаться палке вокруг вершины.

Такое «совершенствование» моего птицеловного арсенала могло состояться во многом благодаря новым знакомствам с рыночными птицеловами. Тем самым не только существенно расширялся круг общения с ними, но я ещё и приобрёл многие важные для любителя новые навыки и умения, не только в отношении технологии отлова, но также и передержки птиц дома.

Но главным инструментом в моём арсенале теперь стали «понцы» или «понки». Так назывались небольшие сетки размером примерно 70 на 150 см, растянутые между двумя не толстыми прутами – уключинами. Если таких сеток было по две – всё сооружение называлось «понцами», если поодиночке, то – «тайником». На концах уключины снизу привязывались на верёвочке короткие штыри, которые другим концом втыкались в землю, а верхние концы уключин связывались специальными верёвками, которые назывались отводными. В случае с понцами отводные концы соединялись между собой и вязались на прочный штырь на одном конце. Тогда как на другом конце понцы связывались между собой, одновременно продолжаясь в прочную и длинную верёвку, так называемое «дёргало», за которое рывком тянул ловец. В результате обе понцы «схлопывались» между собой, накрывая пространство между ними, где и располагался точок. Это происходило в том случае, если понцев было двое. А в случае с одной понкой точок накрывался сеткой только с одной стороны, уменьшая тем самым успех ловли – птицы могли выскочить из падающей понки, и улететь. На точок насыпалось просо, конопля, подсолнух, сорняки и ставилась клеточка с манной птицей, которую называли ещё «заманком». В её задачи входило приманивать собратьев, находящихся неподалёку на ветвях или кустиках. Однако далеко не все заманки могли успешно справляться с этой задачей. Но если им это удавалось, в глазах птицеловов они не имели цены и стоили дорого.

Но мало было поймать птицу, важно было её приучить к новой комнатно-клеточной жизни. Это привыкание иногда длилось неделями и даже месяцами. Сначала птицу помещали в клетку, затянутую материей, и только через несколько дней эту материю снимали. Но и после этого клетку с птицей помещали в тихий угол и повыше, куда-нибудь на шкаф, подальше от людей и кошек. И только через несколько месяцев птица считалась обсиделой, и к ней подходили люди, однако долго ещё им не разрешалось делать резких движений. В итоге получалась так называемая сиделая птица, и ей обеспечивалась комнатная «прописка». Зато в итоге она становилась любимицей всей семьи, её любили и за ней ухаживали все от мала до велика. Она постепенно начинала запевать и через несколько месяцев распевалась в полный голос, доставляя радость домочадцам. Это означало, что птица как бы становилась членом семьи, внезапная потеря которой наносила глубокую рану, и не забывалась долгие годы.